Серость.

     Часы висели на своем обычном месте и показывали вполне обычное время. Но для него и часы, и время были другими: холодными, ужасными, ненавистными. От одного взгляда на часы его пронзала боль, острая, нетерпимая, ломающая. Брошенная посреди коридора куртка; он все еще стоял в грязных и мокрых от слякоти на улице ботинках, в комнате возле телефона, который теперь был также ненавистен, как и часы, как и время, которое они показывали. Он не сдержался и резко ударил по телефону ребром руки; телефон взвизгнул. Ему стало легче. Было больно, но боль была другой и не имела ничего общего с той ломкой, которая происходила в его душе. “Уехала” – произнес он шепотом, не доверяя собственному голосу, который предательски дрожал, срываясь на плач. “Уехала” – повторил он громче, но с еще большим содроганием в голосе. “Together, for ever” – донеслась песенка с улицы. Он вспомнил о планах, которые они строили вместе, о том, как любили обнявшись гулять по ночному городу, спорить о проблемах, которые казались им глобальными, искать и находить решения этих проблем, спасать мир, молчать, кричать, улыбаться, просыпаться утром с надеждами, мечтами, любовью и запахом, таким родным и таким недостижимым сейчас. “Больше ничего этого не будет. Не верю. Не надо. Пожалуйста. Я больше не буду”. Он повторял слова, фразы; слезы текли по его чисто выбритому лицу и сливались с лужей грязи, образовавшейся на полу от его ботинок. Он разбил стекло серванта, хотя его можно было просто открыть. Кровь залила его руку. На минуту он опять почувствовал облегчение. Он достал бутылку дорогого коньяка, предназначавшуюся для дня рождения друга, и залпом осушил до дна. Он  уже давно не пил ничего крепче пива и уже через пару минут по его телу разлилась приятная слабость, боль отступила на второй план и только где-то очень глубоко вздрагивала его еще живая, но уже пустая душа.

     Обычно люди в таких ситуациях засыпают, а проснувшись, либо опять пьют, пытаясь потушить заостряющуюся боль, либо пытаются найти решение, выход, возможность преодолеть и жить.

     Он поднялся, несмотря на спасительную приятную слабость, завладевшую его телом. Куртка все также лежала посреди коридора. Он прошел мимо, открыл дверь, спустился на этаж ниже, вышел на улицу, которая показалась ему необычайно серой. Он никогда не видел такого серого цвета. С крыш капало, серость нарастала, слепила глаза, отдавалась болью в голове, разносилась по всему телу, стихала и набрасывалась на него с новой силой.

     Он перешел улицу, другую. Ему было все равно куда идти. Везде было одинаково серо.          

     Два дня назад она получила права и с восторгом колесила по городу, испытывая сладостные ощущения того, что она сама управляет таким большим механизмом – настоящей машиной. Ей было весело и оттого, что за стеклом шел снег, было холодно, а ей в машине было тепло и хорошо. Ей казалось, что она может все. Она прибавила скорость, засмотрелась на витрину магазина с новой моделью шубки и не заметила шатающегося мужчину, как-то плавно выплывшего из-за поворота. Тормозить было слишком поздно, руки прилипли к рулю, в горле пересохло. Она судорожно жала на педали, надеясь, что машина остановиться.

     Треск, вскрик, звук чего-то тяжелого, падающего в грязь. После двух резких поворотов машина ударилась о бордюр и заглохла.  Пересилив страх, она вышла из машины. Тишина. Казалось даже снег замер в воздухе, боясь упасть на землю и нарушить эту тишину.

     Снег шел и в тот день, когда его тело погрузили в яму и засыпали землей. Для него тишина той ночи переросла в вечность. Ни часы, ни время, ни телефон уже не могли причинить ему боль. Даже Та, которую он так любил и которая была так далеко от него, не значила больше ничего. Она слилась с серостью. Только серость. Ничего не значащая, безболезненная, спокойная.

     В тот момент, когда первая снежинка коснулась свежей земли на бугорке уже остывшей жизни, где-то далеко-далеко, там, где еще не было серости, Она разбила чашку, которую Он подарил ей в тот день, когда она переехала жить к нему. “К счастью” – подумала она, но в сердце больно защемило. Она еще не знала, что вернувшись через много лет в тот город, где они обнявшись гуляли по ночам, спорили, кричали, улыбались, засыпали и просыпались вместе и узнав о последней ночи его жизни, она так и не сможет отыскать  тот бугорок, его последний приют. Серость поглотила все. Серость и тишина.